Man and Woman

Такой далёкий свет в её окне напротив.

Я никогда не любил жизнь. Жизнь не как таковую, а мою собственную. Всегда удивлялся, видя счастливых людей. Чему они радуются? Знаю чему: тому, что им повезло. Им действительно повезло – они не задумываются ни о чём, что может убить их счастье. Таких мыслей много. Мне не повезло – в моей голове они живут все. Какое-то время я думал, что моим спасением может стать любовь. Как «Спаси и сохрани», видимо, только это обращение к любви (эта фраза… как же люди дорожат своей жизнью!). Мне стыдно, что я так думал. Очень стыдно. Нет, не перед кем-либо, а перед самим собой. Я интроверт - общаюсь с внешним миром подобно улитке или айсбергу: только малая часть соприкасается с тем, что меня окружает, большая же скрыта где-то очень глубоко. Довольно удобно: это как держать в очень надёжном сейфе всё своё самое дорогое имущество, добраться до которого можно только, сломав защитную оболочку специальными средствами (пока это вряд ли возможно, хотя кто знает), либо зная шифр (поэтому никогда не доверюсь психологам, гипнотизёрам и прочим). Почему надеялся именно на любовь? Не знаю, наверное, потому что бытует мнение, что это чувство связано каким-то образом со счастьем, а, может из-за того, что внутренний голос подсказывал мне: «Именно она станет твоим спасением». Конечно, не всё столь печально и безрадостно – бывают и просветления, но общее ощущение жизни темнеет с каждым днём, как серебро без заботливой руки. И я безумно нуждался в неком волшебстве, способном развеять мглу в моей душе…

Я впервые увидел её обычным осенним днём – она одиноко стояла на автобусной остановке с глазами, направленными на красивый узор на льду. Скорее всего, девушка не видела это маленькое чудо природы, потому что так не смотрят – так направляют взгляд на какую-либо точку, выключаясь в это время, но не как какой-то прибор (хотя некоторые люди всё-таки поступают именно так). Вообще, я поражаюсь тому, что могу увидеть красоту в различных проявлениях и оценить её на общем фоне безразличия ко всему: рисунок на застывшей луже представлял собой действительно нечто невообразимое. Без этого мне было бы ещё труднее. Девушка же была так прекрасна, что на какое-то время мне вообще показалось, будто её не существует. Отстранённый взгляд усиливал это впечатление. Я глубоко вздохнул, чтобы ощутить реальность, но дополнительный прилив кислорода только усугубил моё положение. Я будто очутился где-то, где никогда не был, в каком-то безумно красивом месте. Это произошло неожиданно, поэтому мне нужно было какое-то время, чтобы начать что-либо соображать. И времени понадобилось слишком много – последнее, что я увидел, были её волосы, просто собранные сзади, но от этого они не переставали быть самыми красивыми, что я видел в своей жизни. Она села в автобус и уехала, а я стоял в оцепенении, понимая лишь, что испытал какое-то новое, неведомое мне чувство, похожее, видимо, на впечатления человека, впервые увидевшего снег, только в тысячу раз сильнее. Во столько сильнее, что мне вдруг стало кристально ясно – оно изменит меня. Только так определяется глубина ощущений: глубиной изменений в человеке, их переживших. Со стороны их может быть не видно, более того – сам носитель нового чувства не всегда способен это разобрать, а тем более признаться самому себе или окружающим в данном событии. Неужели мы больше никогда не встретимся? Никогда… Какое простое слово, но какой страшный смысл оно приобрело теперь для меня.

Я неподвижно стоял, погружённый в свои мысли, видимо, уже достаточно долго, и не известно, сколько бы простоял ещё, если бы не пошёл мелкий дождь. Он был действительно несильным, но, как только первые холодные капли коснулись моего лица, возвратив к жизни, взор сам обратился в небо - тяжёлые тёмно-синие тучи подступали с севера. Их гнал совсем не тёплый ветер, который в совокупности с дождём, усилил гнетущее ноющее чувство, зародившееся во мне и теперь во весь рост о себе заявляющее.

Не в силах больше стоять здесь огляделся и медленно побрёл домой. До того как увидел её, мне куда-то было нужно, но сейчас, практически забыв об этом, потрясённый, я шёл по такой знакомой дороге с таким неизвестным чувством. Хорошо, что сегодня суббота, и не нужно идти на работу – в данный момент мне всё казалось таким чуждым и отстранённым. Когда, наконец, добрался до своей квартиры, то вспомнил, что собирался, как обычно, съездить проведать мою больную маму. Рак… короткое слово, делающее жизнь очень многих людей короче, чем им предначертано. Кем бы ты ни был, как бы правильно ни жил, какую бы пользу ни приносил обществу – вполне вероятно, что однажды услышишь слова врача, после которых хочется проснуться и с облегчением обнаружить – это был сон, страшный сон. А какой тогда после этого кажется реальность для человека, любящего жить? Ужасающей, мрачной, страшной, несправедливой? Уверен, он не сможет подобрать слова. Но кто это – тот, кто любит жизнь? Вероятно тот, кому есть, что терять в этом мире… Мне же терять нечего, поэтому я бы, скорее всего, воспринял известие о наличии у меня неизлечимой болезни спокойно, задумавшись лишь об одном: только бы об этом не узнала мама, и надеяться, что протяну дольше неё. Она любит своего единственного и позднего сына всем сердцем, надеется, что у меня всё будет хорошо. Честно, я бы в свои двадцать четыре года волновался только об этом… До сегодняшнего утра, до того, как увидел ту девушку – у меня впервые есть обстоятельство, из-за наличия которого был бы раздавлен, узнав тот самый диагноз обречённого. Теперь я отчётливо и точно осознаю это.

После того, как я всё-таки съездил к маме, вернувшись, никак не мог ничем заняться – все мысли были о ней. Спать лёг довольно рано – слишком устал от неожиданных и сильных эмоций, обрушившихся на меня.

На следующий день проснулся с алмазно-прозрачной мыслью: во что бы то ни стало я должен найти её. Не знаю, как это будет выглядеть: «Привет, я что-то чувствую к тебе, наверное, это любовь, точно не знаю»? Но на данный момент меня мало волновали такие мелочи, а было лишь невообразимое желание вновь увидеть «ту самую», ещё раз испытать тот трепет, что заставил забыть меня обо всём на свете.

Самые обычные вещи, которые видишь каждый день, вдруг стали привлекать моё внимание. Может, потому что моё внимание вообще стало потрясающе чутким – я всюду искал глазами свою единственную. Внезапно все мои чувства обострились – похоже на состояние человека, не спавшего целые сутки. И, хотя бессонницы у меня не было, сон действительно ухудшился – мозг категорически отказывался отключаться и пытался нарисовать её лицо, представить её голос. Но когда я всё-таки засыпал, мне снилось, что мы с ней находимся в том самом безумно красивом месте, где я никогда прежде не был. Волосы моей принцессы распущены и едва заметно развеваются, поддаваясь порывам тёплого ветра, её взгляд пронзает насквозь, заставляя мои слова дрожать: я говорю ей что-то ласковое и нежное – кажется, что сама природа шепчет мне, что говорить – в тихо произнесённых фразах царит гармония. Между тем, сон довольно странен – оторвав, наконец, взгляд от своей любимой, я оглянулся по сторонам и увидел, что мы стоим на возвышенности, со всех сторон вниз устремляются бесконечные пропасти. И только висящий над обрывом мост ведёт к холму, откуда уже безопасный спуск прокладывает путь к равнине, где видны многочисленные крыши домов, зелёные луга и река, текущая вдоль деревушки. Оттуда, снизу, доносится журчание прозрачной воды, еле уловимые запахи несут с собой спокойствие и умиротворённость – от всего этого невероятно ощутимо веет прохладой в невыносимую жару, дождём для растрескавшейся земли, полоской суши для потерявшегося корабля. А подвесной мост раскачивается, и его перила находятся друг от друга на таком расстоянии, что почему-то появляется мысль: одному невозможно пройти и не упасть – перевернёшься, но вдвоём, взявшись за руки и держась другими за противоположные края, пройти довольно легко… И на этом мой сон заканчивается, как незаконченный фильм, хотя режиссёры могут специально не завершать свою картину, желая дать возможность зрителям домыслить сюжет, либо давая понять, что здесь и не может быть концовки. Но сон… Почему он обрывается в одном и том же месте, хотя снился мне уже несколько раз?

…

Прошло три месяца. Бывало, часами я стоял на той остановке, где увидел свою «боль и радость», из-за того, что внимательно вглядывался в каждое лицо начал узнавать людей, которых я совсем не знаю. Но всё было тщетно – она испарилась, исчезла, как ускользают в небытие круги на воде, оставляя лишь воспоминание о себе. Уже почти потерял надежду, но, как это всегда и бывает – а вернее так обычно говорят и пишут, что «так всегда бывает» - увидел её, когда почти не ждал этого. Но случилось это так, что мне не удалось даже заговорить с ней, посмотреть в её глаза, и, скорее всего, она меня не видела. Я ехал с работы домой в переполненном автобусе и думал о чём-то, но вдруг мысли метнулись в ту область памяти, где тяжёлым грузом лежали воспоминания о ней. Это было довольно неожиданно, потому что уже достаточно давно мои думы обходили эту тему стороной, сны также утратили то самое содержание, которое меня немало удивляло. Моя принцесса была уже чем-то нереальным, событием, пережитым не мной и не в этой жизни. И тем больнее стало мне после этой якобы нежданной, но в глубине души такой желанной встречи. На очередной остановке что-то заставило меня посмотреть в покрытое инеем окно, где кто-то отогрел теплом своей руки небольшое пространство…Там была она. Смотрел и не верил своим глазам – она была ещё прекраснее сейчас, зимой, чем тогда, осенью. На голову у неё был накинут капюшон, из под которого выбилось несколько прядей волос – ничего не видел красивее и трогательнее. Она оглянулась, когда выходила из автобуса… О Боже, из автобуса, в котором еду и я. Но всё оказалось ещё ужасней – по одежде понял, что стояла девушка практически рядом со мной, но была повёрнута ко мне спиной и смотрела в окно, прикасаясь к снежному покрову, пытаясь растопить его. Сейчас же она села в автобус другого маршрута, и мы разъехались в разные стороны так быстро, что я не успел ничего толком сообразить. И тут подумал о страшном – мне никогда больше не увидеть её, никогда. Я с содроганием дотронулся до того места на стекле, где совсем недавно была её рука – это согрело мою истощённую душу, но ощущения ладони быстро отрезвили: я почувствовал беспощадный, отбирающий тепло холод.

…

Прошло ещё три долгих месяца. Было уже довольно тепло – весна, но мне было жутко холодно. И раньше в моей жизни не было смысла, а после того, как я потерял надежду снова увидеть её, его всё больше становилось в моей смерти. Его стало в ней ещё больше, когда однажды ночью раздался телефонный звонок, и взволнованный голос в трубке, представившийся маминым врачом, сказал: «Теперь тебе жить не для кого, сынок». Его дежурная фраза прозвучала для меня именно так. К смерти мамы я был уже готов, хотя как можно полностью смириться с потерей самого близкого тебе человека. Целиком я был готов лишь к смерти собственной. Хотя быть готовым к окончанию жизни и суметь непосредственно лишить себя её – абсолютно разные вещи, но моё серебро темнело годами, и выбросить его не составляло теперь, когда за сплошной чернотой не видно и миллиметра блеска, никакого труда. Определился и со способом – некий яд, который мне удалось достать у одного знакомого, собирающего их. Решение не далось мне тяжело – я подошёл к окну, к которому предварительно перетащил кресло, и осушил содержимое маленькой, но такой большой по значимости склянки. Яд должен подействовать секунд через десять, и у меня не было сожаления в содеянном, пока я не увидел девушку, свернувшую с дороги к подъезду дома, стоящего напротив… Это была она, та самая, моя «боль и радость», моя принцесса.

8 апреля 2003

Александр Бондарев
 

Вернуться